# Переступить черту. Повесть. (Часть первая),

Владимир Дмитриевич Кабаков

О войне в Афганистане и выживании после неё.

ПЕРЕСТУПИТЬ ЧЕРТУ. Повесть


"Зло - это недостаток добра". Святой Августин


...Родился Сергей в небольшом городишке Нечерноземья. Отец его работал на стройке, бригадиром, был упрям, работящ и пьющ. Мать Сергея, после его рождения, заболела чем-то тяжелым и неизлечимым, и всю оставшуюся жизнь мучилась...

Сергей рос вежливым, послушным ребенком, но иногда раздражался истеричными приступами, после которых несколько недель приходил в себя, переживая и стесняясь всего происшедшего. В момент приступа он терял над собой контроль, кричал, плакал, бил посуду или швырялся всем, что подворачивалось под руку.

Вырастая, Сергей все больше старался контролировать свои мысли и поступки, сделался холодным и скрытным. Он стал выделяться среди сверстников упорством и тяготением к суперменству: вдруг он ни с того - ни с сего уходил в лес один на неделю с минимумом еды, то вдруг на спор не спал больше трех суток, похудел, возбудился и стал слышать голоса, которые требовали, чтобы он спрыгнул с крыши двухэтажного дома.

Родители встревожились и вызвали тайком от Сергея врача скорой помощи. После укола снотворного Сергей проспал больше суток, проснулся здоровым, но голоса иногда тревожили его с той поры. Об этом он старался никому не рассказывать.

После седьмого класса Сергей по настоянию родителей поступил в вечерний техникум, проучился там два года, бросил и пошел работать на стройку к отцу.

К восемнадцати годам он совершенно поверил, что жизнь не удалась, что его сверстники преуспели, а он волею судьбы выброшен на обочину жизни. Армия подоспела как нельзя кстати и решила все проблемы будущего естественным путем...

Забирали его в ноябре. Как всегда родители устроили проводы, на которых присутствовали родственники, друзья...

Продолжила молодежь гульбу в женском строительном общежитии. Сергей напился до отупения и отравился нещадно: всю ночь и все утро его тошнило и рвало желчью, он похудел, потемнел лицом, осунулся...

На сборном пункте гомонящая бестолковая толпа подростков пела песни под гитару, материлась и украдкой плакала пьяными слезами.

Потом всех повезли на автобусах на вокзал. Сергей тупо смотрел перед собой, внутренне собравшись, ожидал очередного приступа тошноты, потел и бледнел, и потому ничего не замечал вокруг.

Когда их посадили в вагоны, он, в окно вяло помахал рукой плачущей, постаревшей матери, ушел в свое купе и лег на полку, закрыл глаза, страдая и жалея себя...


...Он боялся и не любил многолюдного общежития, хотя, за последние годы число его знакомых увеличилось, но друзей было трое. Уравновешенный и сильный Флеров, эмоциональный, порывистый Демин и чуть простоватый, но уверенный в себе Лопатин. Все остальные же были естественным фоном его юношеской жизни: приятели друзей, знакомые этих приятелей, знакомые знакомых...

Он как-то подсчитал, что знают, как его зовут, точнее его фамилию, человек около двухсот. (И конечно при случае он мог всегда уйти, затвориться, уединиться дома).

А сейчас, он это чувствовал, наступает пора, когда хочешь-не-хочешь, а надо будет с утра до вечера жить среди людей не только мало знакомых, но и малоприятных, однако насильно загнанных в одну кучу и принужденных сосуществовать в ней...

На третьи сутки Сергей вышел на одной из станций, купил яблок, румяных, крепких, ароматных, и съел их за раз килограмма два, и отравление кончилось. Все это время он сидел и читал книгу, а вокруг бурлила жизнь: на станциях самые отчаянные выскакивали из вагонов и просачивались сквозь цепи дежурных, мчались в привокзальные магазины.

Потом, гремя бутылками спиртного в сетках или сумках, почти с разбегу заскакивали в уходящий поезд. И начиналась гульба. Пили, хвастаясь друг перед другом, потом, напившись, дрались зло, но неумело, блевали в туалетах, расшибали лбы о жесткие углы плацкартных полок, матерились, играли в карты...

Сергей наблюдал это издали. В его купе собралась спокойная компания - деревенские рассудительные ребята, немного напуганные многолюдьем. Только один белобрысый крепыш с верхней полки уходил куда-то в дальний конец вагона и появлялся к полуночи, попахивая водкой и чуть шатаясь. Матерясь, он влезал на свое место и засыпал с храпом и заглатыванием горькой, липкой слюны.

Но однажды белобрысый пришел среди дня, влез на полку и, забившись в тень к стенке, притих, отвернувшись.

Через некоторое время из глубины вагона, приближаясь, раздался шум и наконец, в купе ввалилась компания матерящихся, решительно настроенных "хлопцев".

- Ах, ты, сука! - выкрикнул один из них и, ухватив белобрысого за шиворот, сдернул его на пол с шумом и грохотом.

- Ты, падла, долг думаешь отдавать?

Белобрысый молчал и испуганно моргал, словно не понимая, как и за что.

Сергей отбросил книгу и рявкнул: - А ну-ка, вы, пижоны! Какого черта!

Он привстал, ему в широкую грудь и плечи уперлось сразу несколько рук.

- Ах, вы, вонючие опоссумы! - взъярился он и с усилием, упираясь всем телом, все-таки поднялся, встал на ноги.

- Кому тут башку надо отшибить? - голос Сергей налился яростью и угрозой.

- Я из вас ишаков, любого раз тридцать лежа выжму!

Непонятная брань и неслыханные угрозы озадачили нападавших, и они отступили, ропща и угрожая.

- Пошли, пошли все в стаечку, ишь разоряются! - ревел им вслед Сережа, а белобрысый спрятался за его широкую спину. Огрызаясь компания удалилась в свой конец вагона. Внушительный вид Сергея, бритая голова, черная рубашка на крепких плечах, тяжелые кулаки подействовали на всех отрезвляюще.

- За что они тебя? - спросил Сергей, немного успокоившись и чутьем опытного драчуна уловив, что действий не будет.

Белобрысый, отдыхиваясь после пережитого страха, заикаясь, объяснил:

- Я с ними в карты играл, ну, вот и проиграл им десятку, а они хотели за водкой гонца послать...

Помолчав добавил: - Вот меня и вспомнили...


На пятые сутки приехали наконец на станцию назначения. Выгрузились среди ночи и заняли все станционные помещения. Сергей сидел в углу и читал, и сквозь гул голосов, брань и матерки различал очаги напряжения: там неожиданно начинались и кончались драки.

К нему вдруг подошел предводитель той компании, что приходила наказывать белобрысого.

- Слушай, земеля! - обратился он к Сергею, - Ты, если что, подмоги нам этой шпане морды набить - он указал рукой на дальний угол зала. Сергей улыбнулся и не стал отказывать, но и рвения не проявил: - Ладно, я посмотрю...


Под утро их вывели на улицу колонной, долго куда-то вели и наконец на рассвете под резким осенним ветром водворили в старинные каменные казармы, а точнее, в армейский клуб, превращенный на время в "карантин".

Служба началась...


В Афган попали в мае. Первое впечатление - горы, жара, пыль.

Красота и мощь природы. Уныние и тоска подневольной жизни. И хотя бы капелька дождя...

Тугой тревожный ветер шевелит на крутых склонах предгорий рыжую выжженную солнцем траву. Лавина летящего спрессованного воздуха, выжимает из человека последнюю влагу, поднимает на воздух мелкие камешки и песок, остро и больно колющие руки и лицо. Горы гудят и, кажется, под неослабевающим давлением, вот-вот сдвинутся со своих мест.

Из маленького окопчика на горе, над казармами, видны речка и дорога, и все окружающее словно гигантская декорация спектакля вечной жизни, освещено с утра до ночи палящим, беспощадным солнцем. Дополняя картину происходящего, черные вороны, планируя, спускаются на землю и расклевывают остатки гречневой каши, черного хлеба, на краю военного городка, за кухней.

А еще выше парят орлы, словно бумажные змеи на невидимой бечевке, неуклонно описывая круги, - они явно боятся приблизиться к нашему жилью и черными запятыми плавают в выцветшем, блекло-голубом небе.

И так день за днем: та же жара, то же стрекотанье кузнечиков, песчаный ветер и та же неутолимая жажда. Время уходит, и с ним утекает талант, молодость, лучшие годы жизни. И вместе с тем каждый день превращается в вечность: под вечер уже с трудом припоминаешь, что было утром. Все идет по кругу без начала и конца...

После обеда поехали на речку. В тряском газике по пыльной дороге спустились вниз и, выставив оцепление, на открытом месте устроили постирушки, беготню и купание. Серега осторожно и с удовольствием перебил вшей, засевших в швах воротника гимнастерки, окунулся в холодную горную речку, и, погружаясь в воду, блаженно булькал, пускал пузыри, ерошил под водой пересохшую кожу под волосами, а когда вылез на берег и обсох, то учуял приятный запах чистого молодого тела. Мышцы рельефно натягивали кожу рук и плеч, все лишнее улетучилось за эти месяцы, и он, ощущая необыкновенную легкость и силу, несколько раз подряд сделал выход в стойку на руках. Неподалеку на берегу стояли деревья шелковицы, и ребята с удовольствием наелись незрелых, но сочных уже ягод...

Под вечер вернулись в лагерь и все были почти счастливы. Сергей с восторгом ощупывал обдуваемое свежим ветерком лицо и думал, что все не так плохо на белом свете, если хотя бы иногда в военной жизни бывают такие дни. И вечер был чудесным. Луна золотой плоской монетой взошла над ломаным силуэтом хребта и ласково улыбалась в полные щеки.

"Было бы так всегда," - подумал Сергей - так как сегодня, когда все вокруг кажется приветливым и знакомым. Буду об этом рассказывать там, дома, и вряд ли кто поймет красоту и очарование этих мест... Эх! Сейчас бы на Родину! Пройтись по знакомым улицам, посидеть на скамье в парке, почитать свежий журнал, вдохнуть воздух свободы. Ведь вот же, ко всему человек привыкает, только несвобода страшно тяготит..."

Заснул он со счастливой улыбкой на лице...

Утром всех разбудил сигнал тревоги. Построились, объявили, что днем едут на операцию. Вчера, примерно в километре от их поста "духи" напали на колонну автомашин. Сгорел 43-й БТР, убито двое, ранено пятеро. Деды матерятся и начищают оружие. У местного населения разведка узнала, что душманы по ночам спускаются с гор за продуктами, а утром уходят. Вот и решили их встретить...

Луна светила желтым мертвенным светом, когда они тихо и незаметно окружили кишлак. Сквозь трели цикад, сухо пощелкивая, доносились клацанье затворов и сдавленное дыхание множества людей.

Не доходя до домов метров сто, Серегина рота остановилась, и в кишлак двинулись спецназовцы, шагая мягко и неслышно, вдоль замерших в ожидании, узких улиц.

Тишина стояла первобытная. Шум речки под горой слышен был во всей округе.

И вдруг, на окраине кишлака что-то грохнуло, и столб пламени и дыма вырвался из выбитых взрывом дверей!

"Ну началось! - подумал Сергей и вместе со всеми побежал в ту сторону.

И тишина мгновенно превратилась в ад: застрочили автоматы, несколько раз бухнул гранатомет и через паузу прозвучали взрывы, а потом часто-часто зачавкал крупнокалиберный пулемет.

Кто-то матерясь командовал заходить правее. Несколько человек-афганцев, петляя и припадая к земле, выскочили из-за глинобитного дувала, как раз напротив Сергея.

От волнения у него пересохло в горле и вспотели ладони, держащие теплый металл автомата. Командир взвода вскинул автомат к плечу и коротко, зло ударил очередями трассирующих по беглецам.

Пули, рикошетя о плоские спины камней, с противным воем уходили в сумерки горной ночи.

Одна из очередей нашла бегущего и словно бич подсекла белеющую на сером фигурку! И та, стремительно переломилась и, ткнувшись головой вниз, замерла. Шквальный огонь автоматов осыпал каждый дециметр земли перед взводом. Трое афганцев остались лежать на месте, четвертый уполз умирать в тень стены дома.

И тут из кишлака раздался громкий крик женщины и чуть позже плач ребенка. Казалось, что звуки боя так громогласны, что ничто не может перекрыть его грохота, и все же...

Сергея передернуло, но когда вслед за причитаниями над сумятицей ночной атаки взмыл вой боли и страха умирающей молодой женщины, он задергался, заскрипел зубами и попробовал заткнуть уши.

- Соловьев, салага, - вдруг услышал он визгливый голос сержанта Передирия. - Ты что, сука, сморщился? Вперед, команду не слышал, молодой, - и пнул Сергея сапогом под зад.

Сергей даже не огрызнулся и, стараясь не оставаться одному, побежал в кишлак.

Пробегая мимо одного из домов, он увидел полуразвалившуюся стену с вырванной из косяка дверью, какие-то тряпки, выброшенные силой взрыва изнутри, и шевелящуюся в углу двора под обломками, стонущую фигуру: не то старика, не то старухи...

Все закончилось быстро...

Армейские, столпившись кучкой около мечети, громко, захлебываясь от возбуждения, рассказывали друг другу и что-то пили из нескольких бутылок, передавая их из рук в руки. На площадке перед мечетью, испуганно дрожа, жалось в угол несколько худых мужских фигурок, а напротив уже спокойно сидели на корточках и курили спецназовцы...

Гул боя затихал, и только не переставая скулила где-то под забором раненная собака, да изредка с противоположной стороны, за кишлаком, раздавались автоматные очереди, и шипя взлетали осветительные ракеты - там искали беглецов...

Сергей не чувствовал ни усталости, ни страха. Волна брезгливости и безразличия захлестнула его с головой. Во рту накапливалась горьковатая, тошнотворная слюна, и непонятно - от страха или возбуждения дергалась мышца под глазом.

Деды привычно курили, сидя на корточках, молодые торопясь рассказывали друг другу, кто что видел, и кто в кого стрелял. Сергей вдруг обнаружил, что половину своего боезапаса он тоже расстрелял, а ствол автомата нагрелся и чуть обжигал влажные пальцы...

Назавтра на построении командир роты капитан Тетеркин объявил, что операция прошла успешно, и что убито восемь душманов, и захвачены трофеи. Капитан по привычке матерился и, расхаживая вдоль строя, потирал впавшие от бессонницы глаза. Сказал он, что и у нас потери, убито двое разведчиков.

После обеда, лежа на раскладушке и пытаясь заснуть, Сергей думал, утешая себя, что на войне; как на войне: "Вот и я становлюсь мужчиной, уже третий десяток годков распечатал и пора бы привыкать, что Афган - это место для настоящих мужчин".

И еще он с грустью думал, что юность кончилась, увяла под этой афганской жарой.


Это было начало службы в Афгане...

Потом было всякое, но особенно запомнился один случай.

... Вертолет, дрожа всем металлическим нескладным туловищем, плыл по воздуху, изредка "съезжая" в воздушные ямы и, опасно кренясь, пытался удержаться, зацепиться за раскаленный воздух скалистого афганского нагорья. Пока ему это удавалось.

Ребята сидели на полу, плотной кучкой, ближе к кабине и, обхватив друг друга за плечи, ждали. Казалось, вот-вот брюхо вертолета коснется скал, а сам он большой грудой металла потерявшего управление, рухнет в ущелье и все они станут кормом для хищных птиц, кусками обгоревшего темно-кровянистого мяса!

Желваки на лице командира двигались не переставая, и Соловьеву казалось, что он жует резинку.

"Ну, почему все так боятся?" - думал он, - "Ведь самое страшное позади. Они обязательно долетят до базы, и все будет хорошо".

Самое страшное для него, Сергея Соловьева, солдата первого года службы ограниченного контингента советских войск в Афганистане было позади. Еще полчаса назад его жизнь висела на волоске, а сейчас, ему все было пополам...

...Вот уже неделю взвод охранял одну из троп через перевал. Жили в палатках, и служба состояла из сна и караула. Жара была страшенная, и поэтому по ночам ребята мерзли с удовольствием.

Капитан Тетеркин два раза в день выходил с базой на связь и монотонным голосом докладывал, что все в порядке, духи притихли и, видимо, ждут нашего ухода.

В пятницу Тетеркину сообщили своим солдатам, что они свою тактическую задачу выполнили, и их будут забирать в субботу. Все обрадовались, а капитан сразу после этого разговора поспал и немножко пришел в себя...

...Серега впервые попал в ночной караул. Было холодно, темно и очень страшно. Он пытался расслабиться, но все эти длинные часы, проведенные в каменном окопчике, казались ему бесконечными.

Каждый шорох или щелканье остывающего камня будили в нём страх, который гнал тугую волну крови через гулко бьющееся сердце. Сергей начинал дрожать мелкой дрожью, сцеплял зубы и пытался унять испуг "разумными" аргументами и доводами.

В соседнем окопчике спал, посапывая, "старик" Передирий, и поэтому, Сергею становилось еще страшнее. "Спит бегемот, а ведь нас могут зарезать, как свиней. Тьма-то хоть глаз выколи".

Зрение не могло помочь, и потому Сергей напрягал слух до галлюцинаций, до судорог и потрескивания в ушах. Когда снизу, со стороны нашего лагеря, раздавались тихие шаги смены, Сергей не сдержавшись начинал ворочаться, переменять позу, затекшие ноги подрагивали, когда он вылезал из этой узкой каменной щели, а лицо в темноте невольно расплывалось в улыбке...

В субботу утром связи с базой почему-то не было, и капитан Тетеркин занервничал, обматерил Аледченко, чернявого, смешливого хохла из Николаева. Тот был за повара и остатки завтрака - гречневую кашу, выбросил не ожидая команды.

- Ты, мудак, кашу выбросил, а что будешь завтра есть, не подумал...

Тот огрызнулся: - Нас же сегодня снимать отсюда будут. На что Тетеркин ответил, не сдерживаясь: - Ты, салага, вначале улети, а потом будешь каркать и гадать снимут, не снимут!


Капитан как в воду глядел. Вместо двух за ними прилетел один вертолет, и молодой чернявый майор, посадив его на подготовленную площадку, отведя капитана в сторону, о чем-то с ним долго говорил.

Выяснилось, что вертолет всех взять не сможет, грузоподъемность не та, а из-за начавшихся в долине боев больше вертолетов командир вертолетного полка выделить не смог. Второй вертолёт обещал прислать только через два дня. Старики в строю зашушукались и наученные горьким опытом подобных ожиданий, наотрез отказались оставаться здесь.

Капитан матерился, орал, но понимал самоубийственность попытки остаться здесь хотя бы на день: вода практически кончилась, продукты тоже. И главное все устали и хотели "домой".

Решили выбросить, оставить здесь все, что можно, но улетать всем!

В кучке дембелей прошуршало вдруг слово "жребий". И нехорошее предчувствие холодком скользнуло по позвоночнику Сергея. Он с тоской оглянулся и увидел, что молодые тоже сгрудились, но молчали. Они поняли, что старики конечно же предложат тянуть жребий только им, "чижикам".

Чернявый майор, пилот вертолёта, сняв шлем и мучаясь от жары, долго ел тушенку с сухарями, сидя на теплом камне, изредка вытирая вспотевший лоб мятым платком.

Он о чем-то сосредоточенно думал и что-то прикидывал.

Потом, вдруг бросил есть, вскочил и заорал, переходя с азербайджанского на русский и обратно:

- Или все улетим, или все здесь останемся, и пусть я стану пищей для шакала, если будет иначе!

Он криком словно сам себя подбадривал и убеждал: - Все, капитан! Бросай, оставляй здесь все! Только оружие бери и минимум патронов! И полетели, пока жара не разыгралась! Все меньше ям...

Капитан не понял, о каких ямах речь, но переспрашивать побоялся и тоже заспешил. Солдат не надо было торопить...

"Боже!", - вспоминал Сергей. - "Ведь все могли улететь, а он бы остался один, ну может быть ещё с несколькими несчастными салагами, здесь, среди серо-сизых камней перевала и с полной уверенностью в том, что через час с гор спустятся "духи" и убьют его, несмотря на жалобные просьбы о помиловании и поднятые руки...

Только теперь, после пережитого, он вдруг понял, почему духи так злы и беспощадны. Они мстили за обстрелы их деревень, в которых жили мирные крестьяне, потому что нашим надо было устрашить "духов" и их так устрашали! ...Возможно, душманы убивали бы медленно: вначале отстрелив ему длинной очередью из автомата в упор поднятые руки, а потом, пользуясь что он в сознании и способен мучиться, поставят его на колени и отрежут уши, выколют глаза и будут гортанно кричать на своем "туземном" языке, возбуждаясь от его, Соловьева, воплей боли, ужаса и страдания...

Для него, как и для других молодых солдатиков, надсадный рев перегретого двигателя был чудной музыкой жизни, движения, а этот запах пота, керосина и блевотины, застарелый и почти засушенный, здесь, внутри вертолетной коробки, доказывал еще раз, что его время умирать не пришло!

А если случиться что-то вот в эти минуты, то умирать можно будет вместе, в толпе таких же простых и понятных "чижиков"- первогодков, черпаков полутора лет службы и "дедов", которым осталось до дембеля месяца два-три...

Комбат Тетеркин сидел не шевелясь и почти не дышал. Он ждал Её уже полтора года в этом аду, и чем больше вылетов на задание было на его счету, тем больше он боялся.

Ему казалось, что арифметика теории вероятности все меньше и меньше шансов оставляла ему для выживания. Ночами без сна, он в полубреду видел свирепые лица в чалмах с седыми курчавыми бородами, целящиеся в него, в вертолет из "стингера", и слышал, крупно вздрагивая и открывая глаза, звук выстрела... Потом успокоившись, он понимал, что это потрескивает, остывающая большая металлическая печь в его палатке и утишая сердцебиение, полулежа на раскладушке закуривал, уставившись ввалившимися темными глазницами в угол, словно надеялся там обнаружить причину своих страхов...

Утром, он, не выспавшийся и мрачный, проводил построение, делал развод и если не был занят на дежурстве, то уходил к себе, и повалившись обессиленным телом на раскладушку, лежал в полудреме, вспоминая или тайгу и свои охотничьи походы в юности, или город Слюдянку, берег Байкала осенью, своих детей-погодков, с которыми он ходил в поход по Круго-Байкальской железной дороге.

Стоило ему заснуть, и он обязательно видел перед собой крутой склон байкальского берега, детишек на карачках, лезущих к гребню горы и себя, оглядывающегося вниз, на зеркальную, морщинистую гладь озера.

Он слышал дрожащий от страха голос дочери, боящейся глядеть назад и вниз, - так высоко и круто было там, позади, и оставалось одно - лезть вперед.

- Папа, ну куда дальше?

А он, понимая ее состояние, не мог уже вести их назад, вниз, а хотел всем своим видом и голосом показать им, что он за все отвечает, и командовал:

- Вперед! Вот туда, вот на ту скалу!

Потом, вдруг, весь склон начинал трястись и он видел, как из тоннеля, там внизу, появлялось членистое туловище трехглазого металлического чудовища, ползущего по рельсам.

Поезд - чудовище издавало вой сирены и прочертив по ниткам блестящих рельсов плавную дугу, втягивалось в норку следующего тоннеля...

...Капитан Тетеркин просыпался, слушал гул моторов БТРов за колючей проволокой изгороди автобазы и снова закуривал, чувствуя вкус металла на языке и в горле, и думал, что надо бросить курить как можно быстрее, иначе у него начнется туберкулез...


Майор Абдуллаев, маленький и злой человечек в летном комбинезоне, скрючившись сидел в кресле, вцепившись в рычаг управления, и зло сверкая глазами, посматривал по сторонам, пытаясь определить, куда направить непослушную машину в следующий миг: вправо, поближе к отвесной стенке гранитного обрыва, или влево, на сближение с безобидными на первый взгляд спинами громадных неровных валунов с зазубренными краями облома. Возможно, вот тот кусок скалы упал сюда сверху в первые века после рождения Иисуса Христа, и если бы здесь были христиане, то они могли бы в этом кусочке вырубить пещерный храм и несколько келий для себя...


Ему почему-то вспомнился пещерный город в Крыму, неподалеку от Бахчисарая, где они с другом однажды полезли на гребень напрямик через обрыв: там, наверху, была крепость и ханский дворец.

Друг тогда совершенно случайно уронил из дрогнувшей руки сумку с бутылками вина и "обедом" на двоих, и содержимое, вывалившись на склон, после первого удара о скалу долго катилось, летело, скакало, разбиваясь, разливаясь, разлетаясь веером, все вниз и вниз.

"Черт побрал бы комэска! Ведь говорил ему, что одной машины не хватит. Уж эти мне карьерные "молодцы"! Сидели бы по штабам корпусов и не совали свой нос в боевые дела!"

...Когда прилетели на базу майор, оставшись один, перекрестился, а вечером напился и блевал...


... В одну из длинных ночей осенью, в канун первого сентября, Сергей долго не мог заснуть и, ворочаясь с боку на бок на нарах в караулке, думал о себе и о жизни...

Самое главное, что каждый прожитый день приближает время возвращения на Родину. И только тоска хватает за душу, как подумаешь о том, сколько еще таких дней и ночей здесь осталось. Как он завидовал ребятам, которые, сверкая счастливыми улыбками, лезли пьяно целоваться с каждым встречным и поперечным, а потом пошатываясь бережно несли свои дембельские чемоданы и рюкзаки в машины.

А ведь у них уже позади дни и ночи Афгана, беспокойный сон, прерываемый одиночными очередями из автоматов, матерки "дедов" по утрам, бесконечное изнуряющее напряжение ожидания очередного боя и смерти.

Тысячи трупов в цинковых гробах улетели уже на Родину, и сколько еще тысяч встретит она. И может быть один из них будет его трупом.

"Я - труп. Смешно. Ну, а душа моя куда? В преисподнюю?"

Он видел много убитых, видел оторванные взрывом руки и ноги, вывернутые осколками окровавленные кишки, которые боец в горячке боя старался заправить назад, в живот.

Иногда, вспоминая вертолет, он начинал думать: "Почему и за что? Как могло получиться, что жребий мог решить, кому улететь, а кому оставаться умирать там, в горах?"


...Они уже забыли, когда спали на простынях, что такое кровать. Неужели только такой ценой можно оплатить мир? Половина его годков научилась здесь курить анашу, забивать косячки.

Многие стали мародёрами и насильниками.

Он слышал, как хвастался коренастый, фиксатый ефрейтор, что он "отдрючил" молоденькую девку-афганку, и слышал, как гоготали его приятели.

Война научила их смотреть на афганцев, на душманов, как на врагов, и не жалеть патронов, не щадить их. Некоторые же стали просто садистами. Это наверное в них было, а здесь обстоятельства только помогли этому качеству раскрыться.

И он, иногда спрашивая себя: "Что они будут делать в Союзе? Как и где жить?!"

Ему становилось страшно за своих знакомых и родственников, которым, может быть придется встречаться с такими там, на гражданке...

И все равно, все прошедшие через этот ад достойны уважения. Их матери могут гордиться всеми ими, своими сыновьями.

"Мы и они, все умирали за мир! Они уже умерли... Мы, может быть, последуем за ними... Мы и Они... Они уже... Мы еще...

И как хочется душевной ласки, как хочется отключиться от страшной жизни! Разве мы не люди - рассуждал он в бессонные ночи...

Сколько можно слез, мужских слез... Спать... Спать... Забыть хотя бы на ночь всю эту страшную тоску..."


... Ну, вот наступил последний декабрь. Сергею осталась "сотка" - сто дней до приказа, и хотя их надо еще прожить. Его стали назначать дежурным по роте... Служба стала привычным автоматизмом, и дни текли один за другим.

Деды почуяли дембель, все чаще вслух материли молодых комвзводов, и напивались вдрызг.

Однажды, вечером, на поверке обнаружилось, что в строю нет Аледченко и Пугачева, годков Сергея. Он забеспокоился, но ему сказали, что видели их у эртэвэшников, уже вечером...

В первом часу ночи, когда казарма спала, объявились пропавшие, ввалились в затемненную палатку, загрохотали сапогами, чуть пошатываясь, не видя и не слыша никого кругом, протопали в свой угол и, развалившись на нарах, заржали, загоготали в полный голос.

Серега внутренне напрягся, заходил по проходу, нехорошо улыбаясь, искоса, коротко и зло зыркая в полутемный угол.

Его охватывало бешенство, и кулаки стали сжиматься непроизвольно. Наконец он не выдержал и остановившись, вполголоса вежливенько постарался урезонить нахалов.

Он уже понял, что они смеются так, потому что обкурились, и ничего на них не подействует. Сергей старался все делать по порядку, чтобы при разборах можно было говорить, что он делал все по уставу.

- Мужики! Кончайте базар. Ребята спят, все устали...

Но в ответ новый взрыв визгливого смеха, и "Пуча" (так звали в роте Пугачева) отозвался: - Соловей! Пошел ты на хер! Молодым положено слушать все, что деды...

Он не успел закончить - волна ярости бросила Сергея к этой парочке весельчаков. Он ударил Аледченко наотмашь тыльной стороной кулака по лицу, но чуть промахнулся и попал по горлу. Аледченко хрюкнул, скрючился пополам и повалился на матрац.

Пуча вскочил, вцепился двумя руками в гимнастерку Сергея и ударил коленом в пах, но не рассчитал. Сергей резко отстранился, Пуча потерял равновесие, ткнулся вперед, и тут кулак Сергея встретил его лицо.

Верхняя губа Пучи, рассеченная встречным ударом, разошлась надвое, а сам он, оглушенный ударом, повалился на пол и уже в беспамятстве, шарил руками по грязным доскам, хлюпал густой черной кровью, хлынувшей из разбитого носа. Все проснулись, деды кинулись разнимать дерущихся, но дело было уже сделано...

Аледченко, и до того боящийся Сергея, струхнул не на шутку и притих, будто уснул или забылся. Пуча, придя в чувство, орал и матерился.

- Я тебе, сука Соловей, этого не прощу, я тебя прикончу в первом же бою. Прирежу как шакала, только дай срок!

Сергей, чувствуя клокотание гнева внутри, прохаживался рядом и спокойным лениво-опасным голосом говорил: - Я тебя, Пуча предупредил, ты меня не послушал, да еще на хер послал. Я тебя еще раз предупреждаю, что если ты не угомонишься, я тебе башку отшибу, а потом сдам в спец комендатуру.

И каким хулиганом и блатарем ни был Пуча, он тоже сильно испугался зверски холодной ухмылки Сергея. Всем было понятно, что он вот так же холодно и улыбчиво может прикончить Пучу, если будет нужно...

Большая палатка, через некоторое время успокоилась, уснула.

Аледченко затих, Пуча, поскуливая от боли и обиды, матерился, но осознал, что может схлопотать губу и задержку дембеля и через некоторое время заткнулся.


Сергей долго еще ходил из угла в угол и думал, что если Пуча не уймется, придется его кончать. "А случай обязательно подвернется", - думал он успокоившись, расстилая шинель поверх топчана дежурного.

Наутро Сергей ничего не забыл и заставил убрать младшего сержанта Аледченко его блевотину на глазах у молодых и пошел в столовую кормить роту.

Деды как всегда тянулись последними. Пуча подошел к нему робко и, пряча глаза, произнес: - Сергей! Я вчера упал и губу себе распластал?!

На что Сергей, чуть улыбнувшись ответил: - Да, да, конечно упал, - и потом, чуть помолчав добавил, - Садись есть.

После этого случая все деды в роте осудили Сергея за его несдержанность и сочувствовали Пуче и Аледченко, но помалкивали...