# Пролетарский секс

Александр Юрьевич Ступников

День рождения мы отмечали в компании ребят из рабочей бригады слесарей- сборщиков, где во время годового "академического" отпуска от университета я энергично крутил гайки на конвейере шкафов электрических подстанций.

Так устроена жизнь: кто-то крутит, а кого-то закручивают.


Отпуск я успел взять в последний момент после однообразных фрикций пяти персональных собраний об изгнании из комсомола за " сионизм" и " политику". Перед приказом об отчислении из университета.Чудом.

Позже догнали еще раз, снова, уже перед лейтенантскими звездами и дипломом.


Но тогда, на втором курсе, мне было восемнадцать.

Замечательный возраст говорить то, что думаешь, не оглядываясь.


Никто в альма их матери не понял и не знал, что я отказался, уходя, сдать свой комсомольский билет и на заводе аккуратно платил членские взносы. Так и сказал на последнем собрании - Не вы меня принимали. И, если я - враг, то с кем вы тогда останетесь?

Они и остались благополучно жить дальше. А я пошел...

Расплачиваться и платить взносы. Глупо, но принципиально.

Что было, то было.


Через год, чуть больше, к двадцатилетию, после завода, подошло время возвращаться в университет. Тот же самый. Как и я.

У некоторых это на всю жизнь - возвращаться к тем же. Но тем же. И к тому же.


Во всех смыслах упорядоченного абсурда и беспорядочного правопорядка, который называется государством.

Что такое сионизм,в их понимании, и при чем здесь русские или белорусы мне совершенно не понятно и сегодня.

Сегодня я, вообще, понимаю меньше, чем в восемнадцать лет.

Но уже не "заморачиваюсь".


А "политика" - это , видимо, расплата за генетическую еврейскую привычку спрашивать " почему" и русскую,тоже генетическую, лично отвечать за всеобщее и вечное, как полярная звезда надежды, скотство власти.


Ребята из нашей бригады устроили мне тогда что-то вроде проводов и заодно день рождения. Они относились ко мне двояко: и с некой осторожностью, и бережно. Когда, вначале, я не успевал, потный, закручивать свои провода в большом железном ящике подстанций, они молча останавливали конвейер и ждали.

Но и косых взглядов или упреков не было. Догнал? Поехали дальше.


Так, вместе, мы приехали к проводам и к моему двадцатилетию.

Начали в рабочем общежитии, а потом у кого-то на квартире.

Молодые, а значит самоуверенные, мы с куцей, как зарплата, закуской быстро перебрали водяры, когда появились и девчонки.

Работяги позвонили своим знакомым - приходи с подружкой.

Они и пришли. А чего еще делать?


Тогда мы все любили друг друга. И даже накоротке - по взаимному влечению. Но бесплатно.

И, если не по любви, то обязательно по симпатии.


Так что секса в стране, в обмен на деньги, подарки или подношения, можно сказать, что не было. Но в остальном, его, бескорыстного, было даже больше, чем товаров в магазине.

Пусть на этот счет прибедняются убогие, на всю голову.


Девки, и валютные и вокзальные, конечно шастали, но где-то в другом для большинства мире неработающих алкашей, дешевых уголовников и дорогих иностранцев.


Уже за полночь хозяин квартиры, из наших, из бригады, выделил мне одну из трех комнат и приказал оставаться и не тратиться на такси. Я не спорил, а просто завалился туда с какой-то симпатичной, после обильного празднования, девушкой.

Все было хорошо, поначалу, но вслед за нами вдруг вползла и ее подружка.

- Я тоже хочу тебя поздравить и послушать стихи.

Ребята-то меня расхвалили за столом, как неживого. Но горячо и с гордостью - знай наших!

Девушки скинули летние платьица и затихли, в засаде.


Так, в целомудренных трусах, мы залегли вместе.

Причем я, и это самое страшное,между ними.

Почитав в ночной потолок малоизвестного тогда широким массам трудящихся Мандельштама и, скрывать не стану, себя, я стал лихорадочно соображать - а что мне с ними, двумя, делать?

Обе девушки лежали на спине, не двигаясь.


Они слушали и просили не останавливаться.

У одной была большая грудь, а у другой красивые ноги.

Девушки оказались совсем не глупыми, потому что молчали.


Я попробовал двигать рукой слева. Никаких проблем, но и ответа тоже. Вторая же может обидеться? - растерялся я - Подожду, кто отзовется. Правая рука потянулась в другую сторону, не на животе же их складывать. Рано еще.

Но и справа мне, распятому, обломилось то же самое.

Тихо и безответно.


Так мы провели время почти до утра.

Девочки слушали стихи, похоже, впервые , мои осторожные руки и чувствовали себя королевами.

А я - бурридановым ослом. В натуре.


Наконец мы молча и дружно заснули.

Мне снился секретарь комсомола университета, отпевавший меня наяву, как хорошо замаскированного врага. Но потом он вдруг появился в форме полицая с белой повязкой на рукаве.

А меня они, с эсэсовцами - " партайгеноссе", собирались расстрелять.

За маму- еврейку.

Стали выталкивать, одного, как на собрании, к стенке.

Я решил забрать этих уродов с собой.

Но спрятанная граната, где-то рядом, оказалась мягкой и упругой.


Пришлось проснуться от ужаса и в поту.

Липком, как глаза шлюх - интернационалисток.

Или трусы в двадцать лет.


Девочки спали спокойно и красиво.

У них была тяжелая ночь, насыщенная впечатлениями.

И мною.


На диване, в салоне, взасос храпел наш бригадир, вдвоем с чем-то женским.

- Надо же, - без зависти подумал я - Никогда своего не упустит. Потому и не женится.


Дверь в ванну была открыта, так что ничто не скрипело.

Ни вокруг, ни в голове.

Я пустил воду, не думая сколько ее вытекает, тогда об этом не думали. Умылся, где надо. Вернулся, накрыл девчонок простыней и, поцеловав их в лобик, сладких, тихо вышел на августовское светлое утро.


Там уже грохотал на рельсах в тишине первый трамвай.

Он знал куда ехать. Пока не сломается или не постареет...