# Молодость возвращается

Роман Михайлович Трахтенберг

Главы из книги воспоминаний "Бросок на Север", гл. 2 http://world.lib.ru/t/trahtenberg_r_m/gorodaistrany-95.shtml

Эта страна с цветами и кровью стала моей долгожданной любовью,

но сколько же милых сердечных друзей

осталось в России заросших полей.


На квартире у моих ивановских друзей - встреча.

Да, в первый же день, я ещё совсем тёпленький, ино-странный.

Обнимаемся, не стесняясь слёз, и не можем оторваться друг от друга. Ведь уже не

чаяли свидеться на этом свете.


Всматриваюсь во всех вместе и в каждого персонально.

Нет не буду, хотя и хочется, подробно обрисовать каждого. Да и

правила хорошего тона не советуют концентрировать внимание на лицах прекрасного

пола в связи с энным промежутком времени перерыва. А уж на наших мужских лицах

и тем более не интересно заостряться. Скажу только, что вопреки логике, чем

более вглядываюсь в лица моих друзей, тем более удивляюсь. Их нечеткость,

возможно, по причине расплывчатости собственного зрения в первые минуты и ещё

долго в последующие, а может из-за предательских (так их принято называть, хотя

просится слово "милых") морщинок - быстро сменяется радостным

сознанием узнаваемости. Ведь многих не видел лет пятнадцать, а кое-кого и без

малого полвека - сразу разъехались по местам работы после окончания институтаю.


Одни изменились мало, другие больше. Ноэто лишь означает, что надо попристальней всмотреться, и всё становится на место.

А вместе с этим и себя чувствуешь вернувшимся в благословенную молодость.

Наверное, более всего поразился, если бы увидел себя самого в этот момент. И

всё настойчивее бьётся мысль: как же я мог столько времени существовать без

этих людей? Одним утешаюсь - лучше поздно, чем никогда. Теперь понимаю, что

друзья... не то чтобы заново, но по-новому вселились в тоскливо пустовавшие

уголки моей души, и от этого часа впредь буду чувствовать их постоянное

укрепляющее присутствие.


Поднимаем бокалы, говорим тосты.

Порываюсь и я, только странно - разучился произносить фразы, остались лишь

возгласы удивления. Немногословны и все остальные. Зато многочувственны, и хоть

выключай электричество, так сияют глаза. Вот вспоминаю сейчас об этом и... нет

ещё не могу рассказывать.

Наверное, мы были так поражены невероятностью встречи, что не нашли времени и места высказать всё, что накопилось. Столько всего произошло главного, что бы ни сказал - будет второстепенным.  Мы ещё раз сошлись в сокращённом составе, иногородним пришлось уехать. Но осталось чувство, что это было всё предварительное. Настоящее - впереди, ждёт.

Все эти годы я пытался представить себе встречу с друзьями и чувствовал, что

надо будет заново объясняться. Я приехал сюда не тем человеком, что исчез тогда.

Мы были очень близки, но что-то всегда стояло между нами.

По крайней мере, мне так казалось. Это было состояние

какой-то настороженности, непрерывной готовности к самозащите, если не

действием, то своевременным замыканием и уходом в себя. Для человека открытого

и искреннего - это тяжёлая нагрузка. Теперь мне следовало найти способ

рассказать близким людям некоторые тонкости. Например, что сотни тысяч

москвичей, ленинградцев и жителей других городов России, уехавших в Израиль -

это не стандартные эмигранты. Они с удовлетворением приняли своё новое имя

"Олим хадашим", то есть "новые поднявшиеся". Не

задумываясь, а в большинстве случаев и не зная, что по традиции евреев в

Иерусалим не приезжают, не приходят, а поднимаются. И не только потому,

что он расположен на высоте 800 метров. Две тысячи лет евреи, прощаясь,

говорили друг другу обнадёживающее: "На будущий год в Ерушалайме".

Русскому человеку такого не понять. Да и не дай ему этого Бог. Вон сам великий

Солженицын на этом поскользнулся. Чтобы объясниться, выжал из себя два тома про

"200 лет вместе", чем подпортил свою заслуженную репутацию и получил

в награду море ругательств. Он забыл простую вещь: чужая душа - потёмки. Тем

более бесполезное и неблагодарное занятие - ковыряться в душе не своего

собственного, а другого народа.

Я написал книгу в 500 страниц, во

многом, чтобы объясниться с друзьями. Они прочитали. Хвалили мои способности.

Мне кажется, моя исповедь заставила некоторых задуматься. И всё-таки, похоже,

этого оказалось мало. Вот назначили деятеля еврейского происхождения премьером

(говорят: "Чтобы было как потом спасать Россию"), и написали мне одни

из самых близких в письме: "Видишь, зря ты уехал, мог остаться и не

прогадал бы".

Я был ошарашен. Долго не мог

приблизиться к продолжению этой рукописи. Ответил по Интернету: "Благодарю

за доверие видеть во мне черты этого прозрачного подначальника".


Ответить-то ответил, только вошла в душу горечь и никак не выходит.

Конечно,  уехав, я бросил многое. Невозможно

перечислить. Главное - добытое в борьбе положение или, как принято выражаться,

- "социальный статус". В последние годы, ещё находясь в том же

обществе, я смог вырваться  из слишком обидного униженного состояния в гораздо

более свободное и независимое. Что бы со мной ни вытворили, я уже мог, хотя бы

отчасти, уравновесить обиду сознанием моих степеней и званий, которые, что бы

там ни говорили, высоко ценились в той стране. Недаром все большие начальники

не удовлетворялись сладостью абсолютной власти, а изо всех сил лезли в

кандидаты и доктора всё равно каких наук.

Интересно, об этой утрате я не задумывался, да и не сознавал, что такое положение, казавшееся незыблемым,запросто может исчезнуть.

Я не ожидал, что в новой стране на дипломы, гревшие

душу их обладателя, вообще не будут обращать внимания, а то и реагировать с

улыбкой понимания: "Да, купить такое стоило тебе денег!" И ещё более

того - никто не верил в мою квалификацию. Я вмиг превратился в глазах новых

коллег, начальников и хозяев просто в старого, без смазливости и харизмы

малоперспективного человечка, которого нет расчёта брать ни на какую работу. Не

то что преподавать или технически направлять инженеров, но и просто собирать в

пардесах урожай  апельсинов.


Без языка, знакомств и денег я грохнулся в самый низ общественной лестницы.

Но я не пытался примазаться к начальству университетов.

Наверное, была такая возможность. Встречал

впоследствии некоторых коллег-учёных, с которыми когда-то ожидал приёма у

дверей кабинетов, уже в числе работников этих заведений. Но не завидовал им.

Меня наполняла радость свободы, уверенность в том, что сила и ценность моя

заключены не в праве рассказывать студентам о законах и устройстве техники, но

в открывшихся мне её загадочных секретах и обязательном успехе их оживления. И

в результате - не ошибся, интересно работал, много изобретал, купил квартиру,

поездил по миру, побывал в знаменитых фирмах, побродил по городам, имена

которых звучали не ниже, чем Марс или туманность Андромеды. Закончилась эта

активность немного рановато... зато - вот написал книгу и ещё стараюсь.


Проходит время, меняется жизнь, что-то новое, важное возникает,   что-то казавшееся ценным  -  гаснет. Человек сменивший

родину остаётся постоянно в тревожном раздумье: оправдан ли его драматический

поступок.


Вот высказалась принятая людьми фраза

и  заставляет задуматься. Правильно линазывать город, где человек родился, его родиной? Мой младший сын появился на

свет в Барнауле, куда жена поехала на роды под крылышко своей мамы. Затем,

начиная с месячного возраста, он всё время жил в Иванове. В паспорте у него

стоит место рождения Барнаул. Так что же это его родина? Абсурд.

Является ли Иваново моей родиной? Я чувствую здесь много родственного. Но мои отец и мать

родились не там. К сожалению, не могу их расспросить, но ясно, они особой любви

к этому городу не испытывали. Они родились на Украине. Я, когда бывал в их

Могилёве-Подольском, тоже чувствовал к этому городку что-то очень тёплое,

домашнее. Но отец и мать моих родителей родились в Польше, а их дед в Германии.

Если так отступать по ступеням истории, доберёмся до Испании, а далее и до

Израиля.


Несерьёзно понятие родины выводить из записи в свидетельстве о рождении

Родина у человека - это место на Земле, где его народ создал национальное

государство,со своим языком, культурой, укладом.


Примерно так определяют это понятие филологи и историки.


Уж простите меня мои ивановские друзья, может, и самые дорогие для меня люди на этом свете,но врать не буду. Да и не так это важно. Пусть родился я хоть на Луне, какое это для нас с вами имеет значение. Разговоры такого рода втыкают нам во рты плохие люди, которые дёргают человека за струны его души, пытаясь перенастроить их в нужном для политиканов-спекулянтов звучании.

Говорят: "Родина-мать". Какими сын желал бы видеть своих родителей? Чтобы

соседи при встрече с ними стремились подойти, уважительно поздороваться? Или

боялись, искали куда свернуть, чтобы не столкнуться? Патриотизм бывает умный,

доброжелательный. Некоторые готовы поселить на это место в душе  агрессивное,

наступательное чувство. Когда приходится обороняться такое ещё можно понять.

Смотрю в себя. Хотел ли бы я, чтобы расцвела земля России и её люди? Да, от всей души желаю.

Но чтобы снова прорастала она ложью и имперским "патриотизмом" - ни в коем.

Вот это и встречает во мне неприязнь, досадную отдачу

До сего времени с экранов телевизоров

всего мира не сходят кадры испуганных израненных детей в школе среди чёрных

бандитов, могилы, гробы, рыдающие мужественные горцы и плачущие женщины. А

российские власти, не сумев спасти людей, по зловещей инерции вновь изрекали

ложь, каждый раз неуклюже подправляя "официальные заявления" с места

событий.


Это было невыносимо. Ложь в глаза народу.

За такое при взрыве в Испании, которая, как оказалось, смело борется в

цирках с быками, но, испугавшись террористов,  сбежала с поля боя в Ираке, но

всё-таки даже там сразу полетело правительство и его глава. В России, говорят,

рейтинг диктующего лживые версии событий даже поднялся.


Вот от такого мы и уехали. Хотя боль за

прежнюю родину не проходит. Почему там держащие власть люди прежде, чем открыть

рот перед микрофоном не вспомнят, что, сказав правду, рискуют быть временно

отстраненным от должности, но, произнося слова  бесстыдной лжи, покрывают своё

имя вечным позором?


Или там для человека, издавна

пропитанного страхом, ложь стала второй натурой?


Постепенно проясняется, что в первые

годы нашей алии вырвались из СССР в Израиль сотни тысяч людей, для которых

свобода была дороже материальных благ и престижа. Они готовы были потерять всё,

но обрести СВОБОДУ! Как похоже это на исход евреев из Египта. Как верно диктует

еврейская традиция говорить в праздник Пэсах о бегстве из рабства, имея в виду

не только то, что случилось 3350 лет назад, но и совсем близкие события твоей

жизни.


Так что, если в ответе друзей относительно моего просчёта и содержалась доля истины, то настолько малая, что

не тянула даже и на ложку мёда в бочке дёгтя того рабского существования.


И снова хочется сказать.  Люди, храните,

как самое, самое - сердечную близость.


Знакомый сюжет: что-то случилось

дома с электричеством, открываешь дверцы шкафчика, а там - провода, кнопки, разные

штуки. Берегись, неосторожно тронешь что-то... искры, треск, свет погас, и

вернуть его - проблема.


Послушайте старого электрика.

Ради красного словца, любопытства, из мелкой досады или минутного каприза не

касайтесь этой дверцы.

*      *       *


Но вернёмся в Иваново. Много всяких дел

в моей прежней жизни оказались связанными с заводом ГЗИП на южной

окраине города. Когда его построили туда на работу перешли многие инженеры

Текмаша, с которыми работал и был в приятелях не один год. А затем, спрашивая о

месте работы любезных мне студентов вечерников, нередко с радостью слышал: "ГЗИП".

Случилось так, что и моё изобретение смело приняли для испытательных приборов,

выпускаемых этим заводом. Причём со временем все поняли, что именно эти электроприводы,

благодаря особому принципу действия, словно и придуманы специально для этих

машин, которые, "втянули" их в себя, как собственные органы, не

подверженные отторжению. Прошли десятилетия, а родство нерушимо.


Всегда с удовольствием приезжал на

завод, и принимали меня со вниманием. И люди и техника. Понятно, что спустя

столько лет с неспокойной душой ждал новой встречи. Созвонился прежде с Борисом,

главным конструктором.

-  А, Роман, привет, ты в Иванове? -

Зазвучал в трубке голос знакомый и по тембру, и по манере ничему не удивляться

и сразу брать в собственные руки инициативу. - Хочешь приехать на завод,

увидеть машины с твоим приводом? Ну, это не так просто, что-нибудь придумаем.


И вот в согласованный вторник к двум

часам подъезжаю к району ГЗИПа. Никаких слов, что за мной заедут - не

возникало. Да мне и хотелось прочувствовать знакомый издавна путь, вспомнить

"троллейбус до гзипа", улицы и тропинки, ведущие к проходной с

непарадной стороны. Всё же за столько лет подзабылась география. Уточняю у

пассажиров:


-  Скажите, где лучше сойти к заводу гзип?

В ответ молчание. Странно, никто не

знает что это за завод такой. Но здесь же работали несколько тысяч рабочих. А

неподалёку они жили в заводском районе. Призываю на помощь зрительную память. Была

тут тропинка, заросла что ли? Пробираюсь  по порядочной грязи. Вот он парадный

вход. Почти никто не идёт через проходную, хотя время обеденное. Дежурит

женщина, ей помогает мужичок с традиционными признаками сочувствующего

напиткам. Завидев входящего, охранница сообщает:


-  Велели вам ждать и не дергаться.


Ну что ж, свободолюбивый Боря мог так

выразиться. Подождём здесь. Сел на б/у стул подозрительной окраски. М-да,

вестибюль знакомый, но вид его далеко не рекламный. Через 15 минут встаю,

настаиваю, чтобы позвонили начальству. Не знают телефона. Захожу в будочку

вахтёра, пытаюсь позвонить. Не получается.


В этот момент появляется Боря. Конечно,

это он. Толстый, солидный и самоуверенный. Здоровается так, словно не видел

меня каких-то пару дней. Идём заводским двором с остановками. Входим в один

корпус, но тут же возвращаемся. Начальник чего-то не спокоен, колеблется, куда

вести гостя?


Завод пустой, страшно идти чуть

освещёнными коридорами, чёрными цехами, трупы станков заполняют мёртвое

пространство, ни одного рабочего. Так вскрикивал, когда за окном авто при

загородных поездках выплывали одни заросшие поля, там где всегда что-то росло.

Да в чём, собственно, дело! Имеется же земля, строения под крышей, люди без

дела. Нет только настоящего хозяина... Хотя... вон нашёлся умный энергичный

Ходорковский. Теперь видим его красивое и грустное лицо сквозь прутья железной

клетки.


Навстречу идёт старый добрый знакомый -

главный инженер. Мы оба не можем сдержать радости. Мне всегда был приятен этот

высокий красивый человек, грамотный специалист, вежливый культурный

"начальник".


Появляется мой старый друг Володя, он

сохранился примерно в прежней форме. И не только внешне. В нём на удивление

отчётливо просматривается тот студент-балагур, который всегда был приятен в

компании и удивлял всех странным перевоплощением: после дружеских возлияний он

начинал активно и, насколько я понимал, без акцента разговаривать со всеми... на

немецком. Проверять это теперь не стали, но вспоминали и радовались встрече.


В экспериментальном цехе организовали

для меня "разрыв образца". Молодой инженер вёл настройку. Не раз я

наблюдал эту картину, но снова приятно следить, как в умной изящной машине

родной упорный привод растягивает толстый металлический стержень, и опять - вздрогнуть

- в момент внезапного удара при разрыве стали.


Всегда в этом цехе кипела жизнь,

энергичные люди с вдохновенными лицами колдовали вокруг машин и приборов,

добиваясь от них понимания своих замыслов и подчинения им. Сегодня кроме нас

никого. На вопрос о перспективах производства мне, молча, указывают в угол, где

сиротливо стоят несколько станин будущих малых разрывных машин. Они надеются на

заказы.

В своём кабинете директор открывает в

честь иностранного гостя "настоящий армянский коньяк", привезённый из

Дагестана. Рассказывает о море подделок. Мне вручают заводской каталог, к

которому приложен прейскурант с подписями и печатями..


Сидим, беседуем. Мне требуется усилие,

чтобы вспомнить принятый здесь официальный этикет, а тогда уловить, что со мной

говорят не просто так, а как с представителем и с надеждой смотрят, что я найду

в Израиле заказы. Трудно сохранять бодрый вид, мои шансы помочь им - близки к

нулю. После возвращения пытался позвонить в несколько мест. "Купить

станки? Какой фирмы? В России..."


Затем мы вчетвером идём к Боре домой. Хозяин, которого всегда считал далёким от бытовых

умений, неожиданно шустро и толково накрывает стол, отмечая мелкие подробности

угощения. Водка - без изъяну, особые с пупырышками зелёные огурчики - хрустят,

пышный чёрный хлеб из-под Москвы - с сохраненным старинным духом, судак -

нежится в томате, картошечки, дослужившиеся до мундиров, - обжигают пальцы. Все

рады достойной компании. Пьём, едим, счастливые встречей. Все до боли знакомые,

родные люди. Откуда же пришло странное чувство, словно я с ними здесь на

каком-то зыбком основании? Меня ждёт через короткое время материк, а их...


*      *       *


В понедельник

вечером первого сентября мы приглашены к Милочке. На престижной когда-то улице

Калинина в темноте не сразу находим нужный дом. Прохожие с наступлением вечера

стараются не покидать укрытий, спросить некого. Пожалуй, здесь. Осталось

догадаться, где нужный нам подъезд? Ага, вон сигналят из окна.


Входим в  квартиру и сразу попадаем на конкурс красавиц. Это неустанно цветёт семейный

ген Подкаменских, друзей моей мамы, которые спасли нас, когда папу забрали, а

маму выгнали с работы. Наследственность в этой семье явно сохраняется с того

счастливого момента, как Всевышний изваял подругу одинокому Адаму.


Перевожу взгляд с дам (по чину уже бабушек, хотя невозможно вымолвить такое по отношению

к Милочке и Тане) на высокую эффектную Аллочку. Она, как бывший комсомольский

работник, сходу опровергает мои наблюдения о заросших полях и тёмных улицах. А

в сторонке скромно улыбается красавица следующего поколения Анечка, такая

прелестная - глаз не отвести. Только немного грустная, наверное, от

неопределенности своего пути в этой непонятной жизни. Было желание ехать в

Израиль, да время прошло, и уже сомнения её одолевают. Всё время забываюсь и

называю Милочку на "Вы", поддаваясь иллюзии её смещения в образ своей

ушедшей мамы, любимого врача окрестных жителей. Она так похожа, что могла бы с

успехом лечить её пациентов. И во всех поколениях красавицы-девочки удивительно

напоминают своих родителей в доброте и такте.


*      *       *


Ещё с дорогими мне людьми я встретился после выступления в библиотеке на Багаева. Там в  первом ряду сидел и мне кивал в нужные моменты мой самый близкий ученик и сотрудник Александр Николаевич Ширяев,

а во время беседы вошли Миша Фалеев, набравший солидности и

энергичный крепыш Саша Киселев.

После окончания, они подошли, и я с удовольствием обнял каждого. Саша посадил нас на

свои новенькие Жигули, которые я принял за иномарку, и привёз в новый ресторан,

небольшой, но с салфетками домиком и официантом, спортивного сложения, без

профессиональной гибкости, напряженно-тревожного, но в перчатках. Я предложил

взять чего-нибудь попроще, например, по салату Оливье и бутылку сухого вина.

Саша, как человек практичный в отличие от иностранца, потребовал меню на вина с

ценами и обнаружил, что сухое стоит 900 р. (это и на шекели немало). Сошлись на

водке. Ребята согласились, что я их называю по-старому и неофициально. Я

расспросил каждого про жизнь, работу и немного о достижениях в нашем любимом

приводе.


Миша рассказал

о своей докторской защите с участием, за неимением других, профессора ЛПИ,

который на защиту в Иваново из Санкт-Петербурга не приехал, а прислал отзыв с

двумя страницами замечаний. Ха, снова встал передо мной, правда уже всего лишь

тенью, этот "учёный-конкурент", когда-то молча прихвативший моё "зерно",

успевший испечь из него каравай, правда, совсем невзрачный, которым он, тем не

менее, успешно угощал властных коллег и обеспечил собственную карьеру.


Александр Николаевич сказал,

что прочитал в моей книге об усовершенствовании нашего привода и добавил, что

они, конечно, сами нашли описываемый мной способ позиционирования - "ведь

это было так очевидно".


Ранее, ещё в

Иванове, мы умели точно управлять лишь скоростью вращения вала. Уже потом, в

Израиле, я придумал простой и, трудно удержаться от нескромного слова, -

изящный способ  заставить вал мотора мгновенно замереть в точно заданной

позиции. Для многих потребителей это было самым важным.


Больше о технике поговорить не удалось. А жаль, вряд ли представится мне ещё случай

очутиться в оазисе, который не один десяток лет мы вместе обустраивали и

выхаживали, который принёс нам несравнимую ни с чем радость совместных

открытий. А также обеспечил всем звания, степени, положение в обществе.


Удовольствию встречи немного мешала моя бывшая роль учителя. Хотя ребята, кажется, чувствовали

себя свободно. А мне хотелось быть никаким не  руководителем, а просто другом.  Я расспросил всех о детях и высказал свои оптимистические мысли о жизни. В конце Миша не

вынес и заявил:

- Всё это, Роман Михайлович, пропаганда, а Америка не будет давать нам деньги, и при случае

сожрёт.


-  Ты имеешь в виду конкуренцию?


-  Ну, да.

- Видите ли, в мире принято работать вежливо, но без подаяний.


Вообще-то, мои отношения с Мишей были иными, чем с другими ребятами,  выбранными из моих студентов, введёнными в бурно растущие сады точного привода, который тогда составлял в,  сущности, мою жизнь - рабочую, творческую, общественную, личную и всякую  прочую. Мы вместе горячо обсуждали всякий раз в неожиданном месте возникавшие проблемы нашей техники. Иногда казалось, что всё достигнутое рушится. Затем находилась  затаившаяся причина ошибки, и главная идея абсолютной точности вновь занимала путеводное положение. На наших глазах случалось рождение блестящих (и не всегда  тускневших впоследствии) мыслей, иногда глубоких и полуфилософских, а часто  совсем конкретных, вскоре воплощавшихся в металл. Мы проводили вместе много  времени изо дня в день в течение многих, как теперь стало ясно, - замечательных  лет.


Мне претит

чрезмерная фамильярность. Всегда трудно мне отойти от обороняющего достоинство

человека "Вы". В отличие от многих преподавателей никогда не нарушал

я этого барьера и в отношениях со студентами. Плохо это или хорошо, но так

устроен. И всех моих ребят, которых со временем одного за другим вывел в ктн-ы,

хотя и называл в нашем кругу обычно по имени, но вежливая форма общения не

отменялась. Исключением был Миша. Просто его, ещё школьником, представили мне

друзья мамы, чудесный и незабвенный Владимир Дмитриевич и его заботливая верная

Галя. Молодой человек нуждался в помощи, скорее отеческого свойства, и я принял

это на себя. Тогда и возникло естественное "ты" с моей стороны.

Впоследствии, когда Миша пришел в мою группу, стал аспирантом и кандидатом, моё

чувство к нему не менялось. Хотя... хотя в совместной работе возникали

трудности и трения. Конечно, не исключено, что и я сам делал какие-то ошибки.


Вот таким

длинным получился и мой рассказ, о том, почему к солидному профессору я

продолжал обращаться "ты, Миша", несмотря на его "вы, Роман Михайлович".


Наш ужин

завершился. При расставании с рестораном поразил меня почти израильским блеском

туалет. Расчувствовавшись, я вернулся в зал, потребовал хозяина. Он вышел

готовым к сопротивлению, но тут же успокоился, услышав мою благодарность за приятное

обслуживание и пожелания удержаться в трудное время и в сложной обстановке, -

кроме нашего стола в зале была лишь ещё одна пара, а в шикарной книжке-меню: 10

супов, 20  вторых, 30 салатов и много чего и т.д.


Саша отвез нас

по домам и мы тепло прощались.